Кто здесь?! :)

Взял и выложил этюд.
В литине одобряют)
здесь... даже страшно подумать
Ну, ничего

"Что тебе снится, крейсер Аврора?

Григорьев не знал о своей смерти ничего. Хоть и нечто тяжелое, твердое и угловатое мешало ему свободно двигаться, но, большею частью, существование протекало плавно, без отрицательных эмоций.
При желании, можно и в смерти найти предостаточно плюсов. Глупые люди боятся смерти, пока она не приходит к ним; когда она уходит с кем-либо - устраивают различные обряды и сумасбродные шествия. Но если вообще ничего не знать, просто не думать, сидеть себе, на бортике, разглядывать волны и тучки - какая, Господи, смерть, вы о чем?
Григорьеву совсем недавно исполнилось тридцать три года, но вслед за днем рождения протягивалась длинная череда навязчивых ощущений мутности и повторений. Тысячи людей, не имеющих к войне никакого отношения, пробегали мимо, стояли, засматривались, накладывались друг на друга, как на пленке; стирались, выцветали и покрывались белыми дырками. Григорьев пытался не думать, и сосредотачиваться на созерцании Балтийского моря. Вроде бы получалось. Палубы, надраенные до блеска, специально к ежедневному празднику, сверкали, как снаряды давнишних войн. Вспоминая, Григорьев возвращал в свою память и свистящий шум пространства, сжимающегося судорожно, как отчаянный насос, раздираемого несносными эмоциями храбрых матросов и подлых японцев; и рокот вибрирующей палубы и навязчивый пыл пожара и ухмылку Подлесного, сорванца Андрюшки. А, может, Андрюшки и не было там, может, показалось; может, и не встречались никогда. Григорьев с трудом мог сориентироваться; никак это не удавалось.

- Теперь здесь все спокойно, - рассказывает человек с розовым
продолговатым лбом и большими уверенными глазами, - 24 августа 1944 года крейсер был навечно установлен здесь, а в 1956-ом на корабле был открыт филиал Центрального Военно-Морского музея.
"Я вижу, вам неинтересно", - думает он, - "Впрочем, мне тоже"
Но люди молчат, выражая не то уважение, не то интеллигентную скуку, как бы это
не назвать.
- Матросы проходят срочную службу на корабле. Несмотря... - тут человек
позволяет себе поиграть со словами и выдать подобие смешка, - несмотря на вечный прикол, это самое престижное место на российском флоте: равносильно службе у Вечного огня.
Люди закрывают глаза, солнце слепит нещадно, ветер лезет под рубашки,
раздувает их, как паруса каперов. Вскоре они покинут крейсер, Петропавловскую крепость, разойдутся кто куда; не одним кораблем-музеем интересна вылинявшая столица.

Григорьев немного принял на грудь, начал подсчитывать количество прошедших дней. Зажмуривался, ходил по палубе, стучал сапогами. Почему-то именно сегодня ему было особенно страшно дотрагиваться до стального паразита, засевшего в теле, курить, раздражать его, думать о нем. Штука болталась по грудной клетке, стекала к ногам, иногда выглядывая на воздух, бесстыдно рвала почти новую форму. Через пятнадцать минут после второго глотка к Григорьеву пришло подобие веселости, что немного оживило лишь радостные отрывки, не вспоминаемые довольно долго, в связи с настырной бравадой взрывов, осколков и японцев. Разглаживая редкие усы, Григорьев повторял певучие фразы:
- Вперед, ижорские! Не подведите Россию! У кого лучшая сталь в мире? У
Ижорских!
- Обуховцы! Ребята вы мои, ребята. Сколько пушек "Авроре" изготовите?
И сразу, из воздуха возникали плечистые рабочие, вышагивающие бодро и живо,
загорелые, веселые. Они копошились, сновали взад-вперед, пристраивали детали, устанавливали приборы; проходя мимо офицера, уж горели от значимости такого случая. Наполняли жизнью полумертвую "Аврору", раздвигали границы погибшего времени, добавляя несуществующие звенья. Григорьев уже, со свойственной ему, морщинистой улыбкой, преисполнился забвенной дрожью, тихой радостью. Вот и знакомый паренек, как бы невзначай, пробежал мимо ...
- Андрюшка! - позвал его Григорьев. - Андрюшечка! Я тебя узнал!
Подлесный помахал гаечным ключом издалека и тоже улыбнулся.
Мутная сеть беспрерывных чередований одолела Григорьева, колким туманом сузило лицо и обесцветило волосы. Он свалился на колени, не чувствуя боли под легкими, не видя, худеющей до костей, руки.
Там пролетело искрящее пятно, там поднялось в воздух водяное бесшумное чудо,
там разбежались в стороны стальные сапоги...

- В цусимском сражении, при значительном перевесе сил в пользу врага,
наши матросы вели себя более чем мужественно. Они показали чудеса храбрости и бесстрашия.
Кто-то из туристов зевает. Крякает пролетающая чайка. Человек вбирает свой
розовый лоб в скопище недовольных морщин. Продолжает, осипшим на ветру, голосом:
- В "Аврору" попал снаряд, и она потеряла управление... Минный электрик
матрос Андрей Подлесный под ураганным огнем японцев устранил тяжелейшее повреждение и спас корабль. От осколка японского снаряда погиб один из лучших офицеров, командир...

Туристы вели неинтересные разговоры. Мальчик, невидный за толпой высоких
взрослых, особенно звонким, выделяющимся голосом рассуждает:
- Скучно здесь. И вправду, как в музее. Все стоит себе, ничего не меняется,
блестит. Раз боевой корабль, так почему ж не стреляет из пушек, не плывет...
- Глупый ты, - отвечает кто-то. - Были бы мы тогда здесь...
- Все равно. Какая разница? Все равно, скучно. Мертво тут, пыльно.
- Вот вырастешь...
Экскурсовод не слушает. Он разглядывает стальные углы и очертания. У бортика
замечает согнувшегося старика в старой офицерской форме. Через мгновение его уже нет. Видимо, показалось.
Пузатое время продолжает вертеться в замкнутых спиралях; и тихо песня поется, и
со всех сторон звучит. Туристическая мелкотня, словно рой мелких насекомых - жужжит и распадается; разлетается, ни на что не влияя.

Спокойная волна толкала тяжелую цепь. В звонких созвучиях слышалась мелодия,
завораживающая и потусторонняя. Сидя на бортике, Григорьев, наедине с кораблем, справлял свое очередное тридцати трехлетие. О вчерашнем сражении можно забыть, как о неприятном пчелином укусе. Хотя было вчера и много хороших встреч, впечатлений, чего не случалось с самых начал. Григорьев улыбался, поглаживая усы. Боль в груди утихомирилась еще во время послеобеденного сна. Все хорошо.
Незнакомцы пробегали, вкладываясь друг в друга, как на слоенных пленках.
"Аврора" готовилась к следующему бою. Старая, глупая, выжившая из ума, посудина.

Читала, так как по-настоящему-то называется? "Григорьев и смерть" или "Аврора"?

а.... не знаю