Кто здесь?! :)

Просто стало интересно, какая вообще литературная обстановка царит в городе. Был бы очень благодарен за ответы.

Иэм, с одной стороны - в городе присутсвует местная литература. В основном - самобытно-доморощенная поэзия. Нелюбова, Корнилов, Чекунова и т.д.
Проза, естественно, - ноль. Для создания более-менее серьёзных прозаических произведений нужно не только вдохновение + стакан, но ещё и работа мозга.

В частности, наблюдал и труды молодых авторов, которые изредка публиковали в местной газетке. Говно говном, зато ни слова о реальных проблемах. Мудохские рассуждения "молодёжь не интересуется искусством и хамит в автобусах".

Это и есть литература города Переславля.

Ну, Чекунову я все-таки знал... еще слышал о неком Работникове, но не видел. Известны мне Марианна Гейде и Сергей Луговик. Что они?

Марианна Гейде получила в свое время некую премию, насколько я понимаю, она достаточно известна и за пределами Переславля.

Сергей Луговик - очень молодой автор, на его его творческие взгляды сильно влияют некоторые российские поэты первой трети 20-го века. Но он вроде бы не очень на слуху, видимо, вы являетесь его знакомым, если спросили )))

А в прозе - ноль, уж извините за повторение )))

Я могу вам показать небольшой рассказик. Правда, он довольно специфичен... если интересно, то скажите.

Валяйте ))

Вот. Правда, я в подобном стиле первый раз пишу.

СКАЗКА О ЦОКЕ

Ощущения взращивались сами по себе. По каждому дню: понедельник, вторник… и так далее. По каждой копейке: одна, две, пять, десять… В каждой голове, пролетавшей мимо, оставалась частичка взгляда одного наблюдателя. Ветер носился по комнате, изредка напоминая о железной двери и о грозящем, скором, неумолимом стуке. Ощущения взращивались сами по себе. Грозило раствориться окно и даже балкон и даже пепельница. Пепельница была такая хрустальная, как-будто изо льда высеченнная, как-будто сделанная умелым графиком. Ветер гулял по просторам комнаты и завывая тревожил листья горшочных растений. День проходил. Вслед за ним – день. Вслед за тем – день. Долго так происходило, выноси приговор «Стоп!», произойдет что-нибудь, потом забудется. Дай бог, еще потом вспомнить. Ветер гулял.
Книги обветшалым столпотворением, ржавыми корочками, пушистыми обертками, терзались под летним солнцем, здесь на прокуренном подоконнике под сушенным пододеяльником, под квадратом дня. Ветер. Звенели стекла. Если приходилось отражаться – отражались. Биться редко приходилось, но если и такое случалось – бились.
Кто имя? Какое имя? Обязательно ведь должно бы быть имя, чтобы называться как-то, чтобы быть кем-то. Имя. Сначала было имя. Звали этого мальчика не то Федя, не то Юра, вообще чертовщина какая-то, не то Клуша, не то Обормот. Знаете, как весело! Спускались к Феде (а, может быть, не к Феде) прямо с верхнего этажа, весточки всякие, веревки тугие, обвитый плющ змеистыми выкоулками, знаете, влезал непрошенно на балкон, хозяином распологался и много чего говорил. Ковры были проедены молью.

Вообще Федя жил один.

Это он всегда один жил. Жил, жил, жил… Занимался крушением мостов, у него из окна сразу была видна речка, а на ней – тысяча мостов – вот он их и крушил. Но медленно назревало подсолнечное масло внутри Феди, медленными изворотами вертелись различные шестеренки, сжимались и клокотали ненужные насосы, это все было нужно для того. Того. Что. Жил, значит, Федя, так и жил. И ощущения взращивались сами по себе.

Была у него подруга Галя, Оля, Валя, хоть бы как назови, была у него подруга. Безумием страдала подруга, единоличностно называлась она, Федя как возьмет скоровородку и все разом скажет, безумна была подруга.
Яичница больше всех страдала. Так каждый день. День. Солнце пекло. Печка топилась сама по себе. Ветер выл. Знаете, так «У-у-ву-у». Что было странно – ведь лето, все-таки. Не положено так летом выть. А он, понимаете, выл. А возможно все это происходило в ушах. Да, скорее, так оно и было. Все происходило в ушах, в мозгах, в глазах, во ртах, в желудках, ногах и прочих, но никак где-нибудь еще и поэтому ничего в-общем-то не было, ведь все, что происходит в чем-то, есть процесс этого чего-то и ничего ценного с собой не представляет. Ветер.
Соседи иногда трезвонили по ночам, буянили наверху, пели песни, пели так, как-будто им, соседям, было весело, но Федя никогда им не верил. Так вот.
Так вот. Назревало в чем-то в Феде какое-то негрустное такое, но странное. Странное, словно кипящий газ, похожее на ржавый гараж на внутреннем стоке реки, странное, как нос Иисуса торчащий из северной стенки Фединой комнаты, как лиловые башмаки, забравшиеся на самый верх платяного шкафа. Все, на самом-то деле, взращивалось совершенно-таки само по себе, без всяких посторонних усилий. А могло, казаться, что подруга Галя, Оля, Валя виновата.
И Федя хотел ей сказать что-нибудь такое, чтобы она видела в нем какого-нибудь не такого, какого видит; ну так Федя как хотел сказать, то начинал сразу думать, как к ней обратиться. Не то Галя. Не то Оля. Не то хоть бы знает чего. Не то… вот он просто предложит ей пепельницу и начинает смотреть в ее искристые зубы и узководяной стан, и было грустно ему от того, что не знает как обратиться. Она тоже не знала. Она разговаривала с вороном Истуканом.
Ворон Истукан много стучал. Он выстукивал барабанные дроби и все думали, что он – дятел Истукан. Но это был ворон Истукан. Галя, Оля, Валя его слушала и запоминала, потом рассказывала анекдоты. Она тоже не знала. Это был Федя Истукан. Она просто думала, что это просто птичка. Оказалось, не просто. Это был ветер. Просто ветер.

Когда подруга уходила, то Федя снова жил один. Он ей звонил и говорил, ты, мол, где. Она говорила, где-нибудь. И шла дальше. Ему было иногда от этого хорошо и он говорил, мол, молодец. Засыпать можно было со счастливой улыбкой. Просыпаешься в среде ночи и начинается: «У-ву-у-ву!». Начинается! Там уже и полотенце задушит милыми-то ручонками, зазвенит городовой пес, словно траурный колокольчик, тихо зашипит сковорода, Федя вскочит и побежит.
Вслед за Федей – день. По пятам. Бегут, бегут, бегут. Остановиться нельзя. Можно в траве поискать Смы, который Сел. Можно плюхнуться в лужу, чтоб уйти на самое дно, но это тоже не будет азм есмь остановка, это будет дальнейшее погружение. Хоть бы что. Ветер подзужитвает мелодичными вкрапинками. Где-то вдалеке будут сереть восточные мотивы.

В комнате поддувало ладаном, было слышно пение святых, было видно, как через окно влезает ополоумевший крест. Он расставлял свои ворсистые руки, упирал их, как следует, в стены и давил, что есть мочи так, что они все расходились, изнемогая и руша собою дом. Валилась библиотека, вслед за ней люстры и скупидоновая тяжесть, пепельница хрустальная с тараканами и прочее-прочее. Белье оставалось невредимым. Белье и балкон. Белье и балкон. Белье пропахло сигаретами.

Вообще Федя жил один. Он мало курил. Он вообще не курил. Он ненавидел курить. Он вообще-то иногда покуривал. Он вообще-то, да, да, бывало. Но не больше пачки в день, знаете ли, просто вредно для здоровья, своими, знаете, мозгами думать надо. Нет, Федя не пил. Что вы что вы. Он даже не был сумасшедшим. Трекот кузнечиков – вот и весь его ответ. Куда уж там пить. Некогда. Некогда – ветер.

Когда вот проходило это самое – четверг, понедельник, вторник, понедельник, суббота, пятница, и это самое – день, день, день, так что вообще не видно ночи, так что вообще не было чего-то такого, что вот вообще можно не ревновать. Когда вот так – приходила подруга с другом. Нет, Федя не ревновал. Как он мог ревновать. Кого и как и к кому и зачем? Себя к подруге? Друга к подруге? Себя к другу? Подругу к другу? Подругу к себе? Друга к себе?
Выносил Федя восемнадцать мельниц про запас и с ними сто восемь пепельниц, чтоб сыто было, наливал Федя вино по четырнадцати стаканам и пил их залпом, выходил Федя с двумя своими Близкими на балкон дышать. Потом все уходили. Ведь он поворачивался неожиданно спиной, сам того не подозревал, потом раз – и никого уже и нету. Ветер.
Опять какой-то день не такой. Что уж прямо за проклятье такое! Раз – и все пропали! Управы на них, на всех, что ли не найдется? Что ли найдется, или как, вообще, на всех?

Потом, значит, звонил Федя Гале, Оле, Вале, говорил ей разные слова и восторгался буквами в ее голосе и говорил честно очень честно много лестного. Но чтобы смять свой стыд и чтобы не смотреть больше на папиросу, догорающую в его рту и трубы, которые вылезали из под ковра. И голос ее проникал по всем паркетным штукам, возникал неожиданно и в ванной, иногда пробирался в кухню, залезал он и туда, где вообще никогда не должен был вообще-то быть. Вообще-то много странного с голосом происходило. Его уносили пожарники и медицинские работники. С трудом и потом и кровью выносили и ругались на Федю, за то, что тот вовремя не спохватился. Куда ж там. Эй вы, глупые люди! Вот я, Федя, смеюсь. Вот я, ха ха.
С высоты птичьего полета можно видеть много всякого птичьего, да не узреет слепец главного, не увидет ничего. С высоты балкона можно разглядеть корочку новой книги. Это легко – корочка тоже на балконе. Книга – на новом мосте. Вчера выстроили какие-то паразиты. Надо пойти, порушить. Разобраться, что да как. Сегодня лень. Сегодня? О! Сегодня? О!!! Нет… сегодня? (тихим, вкрадчивым голосом) Извините, проход закрывается.

Опять, значит, звонил Федя Гале, Оле, Вале. Мы что-то редко, встречаемся, говорит. Говорит и смеется смущенный. Она тоже улыбается, а вслед за ней трубка миллионами дырочек так странно скукоживается, становится ясно, что трубка хочет чего-то эмоционально передать. Токами. Токами. Купил пиво Федя. Вышел во двор. Вышел во двор. Подруга, кричит, подруга. А там на дворе уже луна во весь полный рост, в шелковых широких штанах стоит, папироску жует, перекантовывается с соседями, все хорошо, мол, луна говорит, на посту я. Ангел добродетелей всех спускается с вонючей крыши и предлагает завести беседу. К черту всех Ангелов, кричит Федя в бешенстве и ищет подругу.

Что ж. Ну, находит. Да… Ну, и ничего. Ничего. Яичница. Никогда не возможная сказка.

День. День. День. День. И вот, значит, обветшал и обвалился балкончик на головы кипящих прохожих, сдвинув земную ось и разорвав чье-то непрошенное сердце. Об этом не хотелось думать, об этом, в принципе, больше и не думалось. Только звезды иногда хихикали. А ветер перестал. Феде был нужен новый балкон и новые пепельницы и новые мельницы и много новой всячины, а то приходил дружок, приходила подруга (о, она, она, рвалось в Фединых мыслях), и приходилось им всего лишь то сжимать какой-нибудь журнал и дергать Федю без важной надобности за ключицу. И некогда ж было раздумывать, или решаться, кошки иногда просились их потрогать, но было противно, кошки-то кощки, а от любви отвлекают сильно.
И говорил Федя, мол, я сейчас, милая, кое-что скажу, и знаю, будешь смеяться, и знаю, что еще ты скажешь, знаю, если что надо было раньше, да вообще-то и не надо-то вовсе, в общем-то короче, знаю, все испорчу, сейчас-то все хорошо, а я испорчу, и не придешь так больше, да, знаю, а что терпеть, что говорить, да вот так, помнишь, и все ж ты меня спрашивала, да, я вообще, так, абстрактно говорю, помнишь, значит, ехидная, значит да? так вот, ничего сам не знаю, так вот, решил тебе кое-что сказать, так вот, это вообще не про то, что ты тогда спрашивала, это я сейчас просто так для дела спросил, знаешь, это так, знаешь, я вот решил, знаешь, если что, я могу и уйти потом, ты просто, не перебивай… я… я…

И круглил Федя глаза. Так все продолжалось. Приходила. Уходила. Вот друг. Вот друг. Друг. Привет, говорил Федя, прищурившись. Рад за тебя, говорил Федя подруге. Говорил иногда, то что недавно сказал. Но не договаривал.

Вообще-то он всегда жил один.
Практически.

Вот иногда он от скуки принимался за перестановку мебели. Мебели немного было – горшки всякие, стручки, переносилки, гасилки, вообще дребедень какая-то. Вот однажды Федя все выбросил, потому что ничего не нужно было. Остался среди стен и стало страшно. Стены как ветер. Уу-ву-уу-ву. Белые, ободранные, кусочки обоев как апельсиновая трухлядь, оранжевые, покоцанные. Стены цокали языками, цок, цок. И видно было только часы, что стояли повыше. Они тоже – цок, цок.
Цок.
Цок.
Цок.
Цок-троки-трок
Цок-траки-клок
Цок.
Цок.
Долго так.
До бесконечности.
День.
Цок.
День.
Цок.
Вспотел Федин носок, получилась дырка, как после ранения. Посмотрел Федя в дырку и заплакал. Надел носок на глаз и веселее стало.
Цок.
Цок.

Очень робко он вышел за день, и с крыши свалилось что-то несуразное, ветер прекратил гундеть на своем, на тарабарском, и два мужика сказали, что им нужно пописать и впустил их Федя к себе, а сам вышел, и пошел есть яичницу.
Цок.
Цок.
Пузырьки, как у жабы назревали, да вздувалась кожица на груди, голова белела шариком, в платке обмотанным, глаза мелькали новогодними (похоже просто) блестками. Федя шел.
Цок.
Цок.
Привет, сказала подруга, рада тебя видеть, сказала и впустила, значит, юбку подперла, обняла, значит.
А он ей говорит, ты меня спроси, что мне нужно. Она говорит, ты что имеешь в виду. А он, нет, ты не это спроси, а что мне нужно.
Цок.
Ну, что нужно? Не знаю, плаксиво он отвечает, не знаю, не знаю. И рыдать принимается. А она уже всерьез спрашивает и хмурится.
Вот так, значит, мол Федя и говорит, скажу тебе, что изменится, а? Не скажу, тоже, а все равно хочется, а все равно, как-будто что-то не так, и сказать надо, а что изменится, вот не хочу, чтоб изменялось, не хочу чтоб изменялось, изменится – к худшему, если изменится – к худшему, зачем тогда говорить, а надо, хочу тебе, я, как хотел, тогда, я, хотел, тогда я хочу тебе сказать, значит, а вот вопрос так, во мне ребром так стоит в горле, зачем
Цок.
Тут, значит, стук, приходит друг.
О, говорит подруга, ты подожди, сейчас все вместе обсудим, за чайком, втроем, как хорошо, что Он пришел. Ага.
Уходит.
Цок.
Цок.
Цок.
Возвращаются.
Цок.
Цок.
Федя?
Цок.
Цо.
Федя? Ты чего?
Цок.
Ты чего? Ты…
Цок.
Цок.
Ага.
Цок.
Цок.
Ну, вот.
Цок.
Цок.
Он хотел что-то мне сказать. Что-то очень важное. Но зачем?
Зачем?
Зачем?
Так и не сказал.
Цок.
Цок.
Цок.
Ну, полноте, успокойся. Успокойся. Вот так. Ну, сама знаешь. Ну. Сказкам принято кончаться. Ну.
Цок.
Цок.

Не в моём вкусе, слишком путаный слог, да и мысль тоже. Наверное это всё воспринималось бы по другому, будь это моно-спектакль, но самому читать тяжко.

Все равно спасибо, хоть прочитали.

Если писатели среди нас, то я среди нас. Пишу и прозу и стихи, часто на заказ. Недавно сотворил "семейные хроники" для кой-кого. Не брезгаю поэмками. Жанр определяю как классический. Вообще я к этому делу отношусь самокритично: парень девятнадцати лет - поэт и прозаик, это же стыдно, пережитки ребячества. Но я без этого не могу.
Оптимисты пишут плохо,
Дети - в сотни раз глупей.
Я - ребёнок-оптимист,
Как пишу - решать не мне...
(2004)
Кстати, ежель кому что-нибудь надо...

Калискин, Меня терзают смутные сомнения... кажется, я вас знаю...

Да, конечно стыдно. Вот если бы вы запоем пили и жили на пенсию бабушки это было бы самое оно!
У каждого свое хобби, одни вышивают крестиком, другие рыбок разводят, третьи пишут...

Иэм, я имени своего не скрываю: Колесников Михаил Алексеевич. Калискин - творческий псевдоним.

На нормальных авторов времени не хватает, а тем более на местных.
Из местных знаю один только рассказ, который заслуживает внимания. Правда не знаю до сих пор автора, называется "Легенда о звёздах".

Прочитал "Легенду". До боли не понравилось.