Кто здесь?! :)

Сигизмунд Кржижановский "В зрачке"

-- Ну вот. Наконец-то!
Мы вошли в комнату. Рука ее, смутно белея сквозь сумерки, протянулась к выключателю.
-- Не надо.
Я рванул ее к себе, и мы любили друг друга безглазой, наглухо замотанной в тьму любовью. И в этот вечер мы не зажигали огня. Условившись о новой встрече, я вышел с чувством человека, получившего отсрочку.
Нет нужды рассказывать это подробно: чем дальше, тем неинтереснее. В сущности, досказать эту главу может любой человек с гладким золотым кольцом на пальце: встречи наши, резко передвинувшись от полудня к полуночи, стали тягучи, слепы и сонливы, как ночь. Любовь наша постепенно превратилась в общегражданскую, двухспальную, со сложным инвентарем -- от мягких туфель до ночного горшка включительно. Я шел на все: страх наткнуться на ее зрачки, увидеть, что они пусты, без меня, будил меня каждое утро, за час до рассвета. Я тихо вставал, одевался, стараясь не нарушить сна моей возлюбленной, и осторожно, на цыпочках, уходил. Вначале эти ранние исчезновения казались ей странными. Потом и это вошло в обиход. Благодарю вас, человек с кольцом на пальце, дальше я расскажу сам. И каждый раз, шагая в зябком городском предрассветье к себе, на другой конец города, я размышлял о человечке из зрачка. Постепенно -- от размышления к размышлению -- мысль о нем переставала пугать меня: если раньше я опасался его реального бытия, думал о нем с тревогой и подозрительностью, то теперь мне казалось грустным несуществование человечка. Самая призрачность и иллюзорность его.
"Сколько их, этих крохотных отражений, рассеиваем мы по чужим глазам,-- размышлял я обычно, идя вдоль глухих, пустынных улиц,-- и если бы собрать их, крохотные подобия, расселенные по чужим зрачкам, в целый народец моих модифицированных, умаленных "я"... Конечно, они существуют, пока я смотрю на них, но ведь и я существую, пока кто-то, не знаю кто, смотрит на меня. Закроет глаза и... что за чушь. Но если чушь, если я не чье-то видение, а сам по себе, тогда и тот, в зрачке, тоже сам по себе".
Тут сонные мысли обычно спутывались, и я разматывал их наново.
-- Странно. Зачем ему было уходить? И куда? Ну, хорошо, ну, предположим, в зрачках у нее пусто. Что из этого? Зачем мне нужен какой-то крохотный лицеподобный блик? Есть -- нет, не все ли равно? И как могло случиться, что какой-то зрачковый человечишко смеет лезть в мои дела, призрачнить жизнь и разлучать человека с человеком?
Ткнувшись в эту мысль, случалось, я уже готов был повернуть назад, разбудить спящую и добыть из-под ее век тайну: там он или не там.
Но возвращался я всегда не ранее вечера; мало того, если в комнате был свет, я отворачивал лицо и не отвечал на ласки. Я был, вероятно, угрюм и груб, пока темнота не завязывала нам глаз. Тогда я смело приникал лицом к ее лицу и спрашивал ее -- снова и снова: любит ли? И ночной обиход вступал в свои права.

Артур Сухонин "Крылат"
(развивается Артурчик)

Когда я был совсем еще несмышленым, когда мир для меня был всего лишь веселой сменой картинок, когда городской хаос отчего-то незамеченным оставался – клянусь тысячу раз, мне жилось проще. Я не задумывался и никогда не уставал. Я мог целыми днями мотаться по городу, заставляя разрастаться огромное дерево знакомств, на ветках которого висели самые различные типы и почти все они, без исключения и просто так, казались мне интересными персонажами именно моей жизни. Но стоило мне раз оглянуться вокруг себя, задуматься, а это случилось сравнительно поздно, стоило посмотреть назад - и лишь грусть смогла согреть мои испугавшиеся внутренности. Я понял, что ничего не добился и никуда не пришел, что прожил достаточно дней в плане их количества и ни одного в смысле их качества. И я действительно ужаснулся, решив вскоре: «Так дело не пойдет», резко и без объяснений оборвав отношения со всеми своими псевдо друзьями, оторвавшись от насиженных мест, бросив скептический взгляд на свою прошлую безосновательную жизнь. Долго после такого поворота дел мне пришлось скитаться по миру – а ведь искал я всего лишь успокоения. И нигде не находил его. Везде, куда бы ни метнулся мой полет, везде я находил не замечаемые ранее шум, суматоху, одну сплошную глупость невыносимого общества. Если бы кто-нибудь мог за меня прочувствовать всю ту тоску, все то нетерпение, что мне пришлось испытать, если бы кто-то помучился вместе со мной, мне было бы гораздо легче - так бы я мог успокаивать кого-то другого и не обращать внимания на себя.
Однако волшебным течением обстоятельств, одним изначально мучительным вечером случилось мне попасть в чудное место. Все произошло неожиданно, может быть даже необъяснимо – я просто продолжал свой привычный ход, особенно ни над чем не задумываясь, так как и мысли устали думать за меня, никуда не засматриваясь и уже не замечая упорной боли в боках. Я продолжал ход, и один оглушительный треск, вспышка странного света, тянущее чувство сразу во всех конечностях, рывок… и я оказался совсем незнакомом мне месте. Я испугался.
Сначала это показалось мне похожим на ловушку. И вправду – длинная белая коробка, впрочем, еще не успевшая захлопнуться сверху, была очень похожа на какую-то ловушку. Уж не знаю, кому нужно расставлять подобные оказии на пути таких, как я, но все же… я слышал, что на свете может приключаться все что угодно и лучшей реакцией – было бы не удивляться, а стараться как можно быстрее освоиться в любом новом положении. То что я не мог пошевелиться, было обыкновенным следствием усталости и сломленности моих членов, потому я решил и не стараться сделать какое-то движение на волю. Все равно, подумал я, это белая комната лучше города, в некоем смысле сюда-то я и стремился, здесь мне и место, здесь и хотел я спрятаться от шумного и сумбурного мирка. Так и уснул я, не заморачивая себе голову, сделав самый разумный из всех возможных вывод. На следующий день, я наверняка бы мог начать передвигаться и разглядеть получше свою необычную ловушку, понять, что же это такое, в конце концов.
Когда солнечные лучи пронзительно ворвались в сон мой, когда белые стены заманчиво и тепло осветились, то и мне пришлось вслед за утром встать и начать задуманное. Следовало бы признаться, что потихоньку я наполнялся восторгом, так как обнаруживал в помещении своем множество несомненных плюсов, с каждой минутой все больше. Это и абсолютная тишина, прерываемая разве что шумом моих шагов, а ведь это единственно в мире – так здорово звучит, это и абсолютная чистота, узость и беспроблемность пространства, и я бы назвал его под-пространством, так как настоящее пространство никуда не улетучилось – оно находилось совсем рядом. Я видел все, я видел, как безликие неудачники плетутся на работу, с унылыми и безнадежными глазами, как солнце втекает к ним в завороты рубашек, как грязь улиц окатывает нерасторопных персонажей. Самое славное было в том, что они – не могли никуда ни от чего деться, что они вплетались в клубок собственной безысходности и каждый клубок такой путался с другими и ни у одного не отсутствовало пары, а я – именно я был от всего отстранен, я ни в чем не учавствовал, но наблюдал и мог наблюдать часами и мне не грозило никакой суеты, никакой опасности. Я даже мог крикнуть что-нибудь пролетающему гражданину, и он бы меня не заметил. Я словно умер. Прелестно.